Mail.RuПочтаМой МирОдноклассникиИгрыЗнакомстваНовостиПоискВсе проекты
2 февраля 2015, 13:40, Форум, Досуг, Обо всём на свете

Сегодня 2 февраля.

В свой срок –
не поздно и не рано –
придёт зима,
замрёт земля.
И ты
к Мамаеву кургану
придёшь
второго февраля.

И там,
у той заиндевелой,
у той священной высоты,
ты на крыло
метели белой
положишь красные цветы.

И словно в первый раз
заметишь,
каким он был,
их ратный путь!
Февраль, февраль,
солдатский месяц –
пурга в лицо,
снега по грудь.

Сто зим пройдёт.
И сто метелиц.
А мы пред ними
всё в долгу.
Февраль, февраль.
Солдатский месяц.
Горят
гвоздики
на снегу.
1978




Это стихотворение написала Маргарита Агашина. Она автор стихов о Волгограде и той войне.
Сегодня день, когда мы вспоминаем погибших и выживших там.
Давайте вспомним и о ней.

Тема закрытаТема скрыта
Пожаловаться
12
Злой_Зайка
:(
Пожаловаться
Дарья С
Маргарита Константиновна Агашина (29 февраля 1924, Ярославль – 4 августа 1999, Волгоград) – известная российская поэтесса. 

Маргарита Агашина родилась в деревне Бор Ярославской области. Детство поэтессы прошло на фактории «Стрелка» на севере Красноярского края. Отец поэтессы был врач по профессии. По роду своей деятельности ему приходилось кочевать по тайге вместе с эвенками-охотниками. Мать Маргариты учила эвенкийских детей в школе.В начале 1930-х семья Агашиных перебралась в город Тейково Ивановской области. Маргарита Агашина училась в тейковской средней школе № 4, которую и окончила в 1942 году .
После окончания школы Маргарита Агашина поступила в Московский институт цветных металлов и золота, но, не окончив второго курса, ушла в Литературный институт им. Горького. Окончила Литературный институт в 1950 году.
С 1951 года, после окончания института, Маргарита Агашина жила в Волгограде. Здесь она прожила до конца своей жизни, основную часть своего творчества посвятив городу на Волге, который стал для неё по-настоящему родным.
Пожаловаться
Исчадие доброты, 1 ребенок
:up: 
Пожаловаться
Дарья С


Пожаловаться
Дарья С
Так Маргарита Агашина рассказывает о себе:
Я родилась 29 февраля 1924 года в Ярославле. У нас, на левом берегу Волги, не было высоких городских зданий. Деревянные домики с палисадниками, со скамеечками у ворот, дворы, заросшие густой муравой, - раздолье ребятишкам. Отец мой тогда еще учился в медицинском институте в Ленинграде. Мама работала, каждое утро уезжала за Волгу на маленьком пароходике «Пчелка». 

Помню первую песню, которую услышала: я лет до трех без песен не засыпала, и вот бабушка, не имевшая никакого музыкального слуха, укачивала меня одной-единственной песней: 

Все платочки приносила, 
Одна шаль осталася. 
Всех хороших прилюбила, 
Одна шваль осталася. 

Такой же бесслухой была и мама, но она же научила нас с сестрой взрослой песне: 

Спускается солнце за степи, 
Вдали золотится ковыль... Вспоминаю первые стихи, над которыми горько плакала, - «Орина, мать солдатская». Я еще не умела читать и только слушала. И вот мама доходила до строк: 


Мало слов, а горя реченька, 
Горя реченька бездонная... 

И тут я каждый раз заливалась слезами. Некрасова дома читали много. Все любили его и даже тихо гордились тем, что мы, как и он, ярославские: мы же происходили оттуда, из некрасовских мест, отцовская деревня Бор – рядом с Грешневом. О Некрасове и его стихах у нас всегда говорили с восторгом, нежностью. Я благодарна за это своей семье и судьбе. Потому что уверена: если бы в детстве я вот так же сильно полюбила другого поэта, я писала бы потом совсем другие стихи. А может быть, и совсем не писала... 

Оба моих полуграмотных деда стихов не писали, но были, по-моему, поэтами. Дед по матери – Иван Большаков, по деревенскому прозвищу Ванька Мороз, был веселым, лихим парнем. Отслужив службу в царской армии, он вернулся в родные места только затем, чтобы жениться, и сразу уехал в Москву. Бабушка, кстати, говаривала, вспоминая: «Я и замуж-то вышла не за Ваньку Мороза, а за Москву». Дед служил дворником, рассыльным, кондуктором на железной дороге. Однажды, получив новую форму, на изнанке фуражки он написал: «Не тронь, дурашка, - не твоя фуражка!» Дед по отцу – Степан Агашин – в сосновый порог своего дома вбил подкову – верил, наверное, что принесет она счастье его детям. Детей было восемь, и на всех одни валенки. 

Я думаю: вот от той озорной фуражки и от печальной этой подковы и пошла моя судьба. Дед Иван в свое время всеми правдами и неправдами сумел добиться, чтобы его дочь – моя мама – бесплатно окончила гимназию и стала учительницей. Отец же, врач, получил высшее образование один из всех своих сестер и братьев и, конечно, при Советской власти. Он прошел в своей жизни четыре войны: рядовым солдатом – гражданскую, был ранен в 19-м году в местечке Гнилой Мост под Витебском, потом, уже военным хирургом, финскую и Отечественную – от июля 41-го и до окончания войны с Японией. 
Пожаловаться
Дарья С
Я думаю: вот от той озорной фуражки и от печальной этой подковы и пошла моя судьба. Дед Иван в свое время всеми правдами и неправдами сумел добиться, чтобы его дочь – моя мама – бесплатно окончила гимназию и стала учительницей. Отец же, врач, получил высшее образование один из всех своих сестер и братьев и, конечно, при Советской власти. Он прошел в своей жизни четыре войны: рядовым солдатом – гражданскую, был ранен в 19-м году в местечке Гнилой Мост под Витебском, потом, уже военным хирургом, финскую и Отечественную – от июля 41-го и до окончания войны с Японией. 

Привольное было у меня детство, хоть и в городе я родилась. Каждое лето ездили мы в Бор. И как же все это помнится! Воблой и рогожей пахли пристани, на Бабайках покупали нам землянику – от нее белое молоко в тарелке становилось то голубым, то розовым. Пароходик шлепал колесами; у берегов, по колено в воде, стояли коровы – белые морды, черные очки. А там – Красный Профинтерн, четыре версты до Бора. Отцовский дом, огород, черная баня, за огородом луг – ромашка, иван-да-марья, колокольчики, а по лугу – речка Ешка, полтора метра шириной... 

Потом мы перебрались на Среднюю Волгу, в теперешнюю Пензенскую область. И опять рядом красота: поляны незабудок, дубовые леса и осинники, полные грибов, заросли папоротника, а в них, под каждым кружевным листом, земляника, - не ягодка-две, а сразу пригоршню наберешь. 

Затем жили мы далеко в Сибири, в тайге, в центре Эвенкийского национального округа, на фактории Стрелка Чуни. Отец зиму и лето кочевал по тайге с охотниками и оленеводами. Мама учила эвенкийских ребят в первой, только что открытой, школе. Над входом в школу – там, где теперь обычное «Добро пожаловать!», - висел плакат: «Рыба, пушнина, финансы, ликбез – вот четыре боевых задачи второго квартала». Запомнились наши дороги – зимой, на оленях через всю тайгу, от Стрелки до Туры. Ехали недели. Везли мешки мороженых пельменей. Ночевали в палатке. 

В те детские годы много я видела красоты – и среднерусской, и северной, таежной. И люди рядом были прекрасные – простые, добрые, верные. Твердо знаю: там, на Севере, я впервые была счастлива оттого, что все были вместе. Все это и сейчас помню. 
Пожаловаться
Дарья С
В те детские годы много я видела красоты – и среднерусской, и северной, таежной. И люди рядом были прекрасные – простые, добрые, верные. Твердо знаю: там, на Севере, я впервые была счастлива оттого, что все были вместе. Все это и сейчас помню. 

Но как-то так шла судьба и складывался характер, что не вся эта разная, счастливая, щедрая красота и даже не экзотика толкнули к первым стихам. 

Первые, серьезные по чувству, стихи написала я, когда отец вернулся с Финской войны. Стихи были об этом. Их напечатали в областной пионерской газете и даже грамоту какую-то мне за них прислали. Это произошло уже в маленьком городе Тейкове Ивановской области, где я кончала среднюю школу, и где нашу семью застала Великая Отечественная война... 

Сначала мы проводили на фронт отца и учителей. Потом ребят-старшеклассников. Я окончила курсы сандружинниц и работала в госпитале. Училась в девятом классе в третью, вечернюю, смену. В Тейкове и окрестных лесах и селах стояли тогда, как и везде, воинские части. В каждом тейковском доме жили летчики и десантники. И, конечно, у каждой тейковской девчонки был свой десантник. Они приходили к нам на школьные вечера, а мы – к ним в землянки, в пригородный лес, с самодеятельными концертами. И я читала свои стихи: 

Когда штурвал сожмет рука пилота, 
окутав поле дымкой голубой, 
вас унесут стальные самолеты 
в далекий путь, в суровый трудный бой... 

О поэтических достоинствах стихов лучше промолчать. Но мне в последующей жизни довелось выступать, пожалуй, больше, чем надо. И ни одна аудитория не принимала меня так горячо. К этому времени я уже знала, что есть в Москве Литературный институт, и, конечно, мечтала в нем учиться. Но шла война, и вызов в Москву давали только технические вузы. Мне было всё равно – какой технический, и я выбрала просто институт с красивым названием: Институт цветных металлов и золота. Два года училась на горном факультете, сдавала с грехом пополам всякие технические сложности вроде сопромата и теоретической механики, но весной 45-го, не окончив второго курса, ушла в Литературный институт имени Горького. 
Пожаловаться
Дарья С
Нас на курсе числилось двенадцать человек, и только один был прозаиком – остальные писали стихи! Сначала я попала в семинар Веры Звягинцевой. Был такой «девичий» семинар, который как-то тихо, сам по себе, распался. Меня вызвали на творческую кафедру и предложили – на выбор – два семинара: Михаила Светлова и Владимира Луговского. Светлова я, конечно, знала – «Гренаду», «Рабфаковку», «Двадцать лет спустя»... Мне стало страшно. Боже мой, я – к Светлову?.. И я не сказала, а выдохнула: 

- Уж лучше к Луговскому! 

Словно это было меньше, проще, чем Светлов. Но я тогда просто не знала ни стихов, ни даже имени Луговского. 

Владимир Александрович Луговской – это было то, что нужно моему характеру, моей вечной застенчивости. На его шумных семинарах, где доброжелательные, но безжалостные собратья по перу громили друг друга, не выбирая выражений, особенно доставалось авторам «тихих» стихов. А тише меня была только Танечка Сырыщева. Владимир Александрович сам читал наши тихие стихи, громко читал. И подчеркивал голосом то, что этого заслуживало. 

Много раз потом, после института, я встречала его в Центральном доме литераторов, в издательствах. Каждый раз замирала, как на семинарах. И так ни разу и не сказала, как я ему тогда была благодарна. 

Да и только ли ему?.. В те счастливые времена нам преподавали Павел Антокольский, Константин Паустовский, Михаил Светлов, Александр Яшин, Константин Федин, Лев Кассиль. Нас учили лучшие профессора Московского университета. Конечно, это было счастье! И единственное, о чем я всю жизнь жалею, это то, что большую половину этого счастья я пропустила мимо ушей: я никогда не была прилежной ученицей. 

Но – общежитие! Этот послевоенный холодный, голодный полуподвал знаменитого дома Герцена, где круглые сутки, в будни и в праздники – на подоконниках, в углах, на лестнице, за столами – громко и вдохновенно, не сомневаясь в своем божьем даре, молодые восторженные личности читали, подвывая, свои стихи, - это был еще один институт! Добровольные слушатели тут же громили только что рожденный шедевр, и ты отходил, убитый, думая о том, что у тебя не так, и что же тебе делать дальше. Да, это была великая школа. И пройти ее было не так легко... 

Первое доброе слово от институтских ребят – такое долгожданное и строгое – я услышала осенью 1947 года на нашем традиционном вечере одного стихотворения. Я читала тогда «Хлеб 47-го». Конечно же, памятна и дорога по-светловски неповторимая похвала, несколькими годами позже данная Михаилом Аркадьевичем двум моим стихотворениям: 

- Всегда пишите «Варю» и «Юрку»! И я буду вас нежно любить и подавать вам пальто... 

В 1950 году я окончила институт. Дипломная работа – поэма «Мое слово» - получила отличную оценку и в 51-м была напечатана в журнале «Октябрь». Тогда же ее перевели в Болгарии, а потом в Корее. За эту поэму в 1952 году меня приняли в Союз писателей. И до сих пор получаю добрые письма читателей об этой своей первой, по сути, работе и удаче. 

С 1951 года я живу в Волгограде. Его судьба, его люди, его матери и вдовы, его стройки, дороги, его необъятные, нелегкие поля – все это учило и учит меня жить, быть там, где все, горевать и радоваться вместе со всеми, не жалеть себя, оставаться самой собой. Благодарю судьбу за все годы, прожитые в этом городе, дорогом и любимом. За все, выпавшие мне, встречи. За все добрые слова, сказанные мне моими земляками. 
Пожаловаться
Дарья С
.Если бы я жила в другом городе, я писала бы совсем другие стихи. А может быть, и совсем не писала. 
Пожаловаться
Дарья С
Горит на земле Волгограда 
Вечный огонь солдатский – 
Вечная слава тем, 
Кем фашизм, покоривший Европу, 
Был остановлен здесь. 
В суровые годы битвы 
Здесь насмерть стояли люди – 
Товарищи и ровесники 
Твоего отца. 
Они здесь стояли насмерть! 
К нам приезжают люди – 
Жители всей планеты – 
Мужеству их поклониться, 
У их могил помолчать. 
И пусть люди мира видят: 
Мы помним и любим погибших. 
И пусть люди мира знают: 
Вечный огонь Волгограда 
Не может поникнуть, пока 
Живет на земле волгоградской 
Хотя бы один мальчишка. 
Запомни эти мгновенья! 
И если ты встретишь в жизни 
Трудную минуту, 
Увидишь друга в беде 
Или врага на пути, 
Вспомни, что ты не просто мальчик, 
Ты – волгоградский мальчишка. 
Сын солдата, 
Сын Сталинграда, 
Капля его Бессмертия, 
Искра его огня. 
Пожаловаться
Дарья С
Вспыхнула алая зорька.
Травы склонились у ног.
Ах, как тревожно и горько
пахнет степной полынок!

Тихое время заката
в Волгу спустило крыло...
Ах вы, ребята, ребята!
Сколько вас здесь полегло!

Как вы все молоды были,
как вам пришлось воевать...
Вот, мы о вас не забыли –
как нам о вас забывать!

Вот мы берём, как когда-то,
горсть сталинградской земли.
Мы победили, ребята!
Мы до Берлина дошли!

...Снова вечерняя зорька
красит огнём тополя.
Снова тревожно и горько
пахнет родная земля.

Снова сурово и свято
Юные бьются сердца...
Ах вы, ребята, ребята!
Нету у жизни конца.
1972
Пожаловаться
Дарья С
Пожаловаться
Та самая
:up::up::up:
Пожаловаться
Дарья С
Многие стихи Маргариты Агашиной стали песнями, как например, вот эта:
Четверть века назад отгремели бои. 
Отболели, отмаялись раны твои. 

Но, далёкому мужеству верность храня, 
ты стоишь и молчишь у святого огня. 

Ты же выжил, солдат! Хоть сто раз умирал. 
Хоть друзей хоронил и хоть насмерть стоял. 

Почему же ты замер - на сердце ладонь 
и в глазах, как в ручьях, отразился огонь? 

Говорят, что не плачет солдат: он - солдат. 
И что старые раны к ненастью болят. 

Но вчера было солнце! И солнце с утра... 
Что ж ты плачешь, солдат, у святого костра? 

Оттого, что на солнце сверкает река. 
Оттого, что над Волгой летят облака. 

Просто больно смотреть - золотятся поля! 
Просто горько белеют чубы ковыля. 

Посмотри же, солдат, - это юность твоя - 
У солдатской могилы стоят сыновья! 

Так о чём же ты думаешь, старый солдат? 
Или сердце горит? Или раны болят? 
Пожаловаться
Дарья С
Пожаловаться
((((((((((((((
:up::up::up:







Пожаловаться
Анти, 1 ребенок
:up:


Пожаловаться
Дарья С
Когда, чеканный шаг равняя,
идут солдаты на парад —
я замираю, вспоминая,
что был на свете мой солдат.

...Война. И враг под Сталинградом.
И нету писем от отца.
А я — стою себе с солдатом
у заснежённого крыльца.

Ни о любви, ни о разлуке
не говорю я ничего.
И только молча грею руки
в трёхпалых варежках его.

Потом — прощаюсь целый вечер
и возвращаюсь к дому вновь.
И первый снег летит навстречу,
совсем как первая любовь.

Какой он был? Он был весёлый.
В последний год перед войной
он только-только кончил школу
и только встретился со мной.

Он был весёлый, тёмно-русый,
над чубом — красная звезда.
Он в бой пошёл под Старой Руссой
и не вернётся никогда.

Но всё равно — по переулкам
и возле дома моего
идут солдаты шагом гулким,
и все — похожи на него.

Идут, поют, равняя плечи.
Ушанки сдвинуты на бровь.
И первый снег летит навстречу —
и чья-то первая любовь.
1963
Пожаловаться
Дарья С
Пожаловаться
Fable *, 2 ребенка
Увидела это фото, и вспомнила четверостишие С.Я. Маршака:
Я прохожу по улицам твоим,
Где каждый камень – памятник Героям. 
Вот на фасаде надпись: «Отстоим!»
И сверху «р» добавлено – «Отстроим!».
Пожаловаться
Дарья С
На самом шумном перекрёстке,
у входа в город Сталинград,
стоят каштаны и берёзки
и ели стройные стоят.

Как ни ищи – ты их не встретишь
в лесах заволжской стороны,
и, говорят, деревья эти
издалека принесены.

А было так: война когда-то
была на волжском берегу.
На перекрёстке три солдата
сидели рядом на снегу.

Стоял январь. И ветер хлёсткий
позёмку в кольца завивал.
Горел костер на перекрёстке –
солдатам руки согревал.

Что будет бой – солдаты знали.
И перед боем с полчаса
они, наверно, вспоминали
свои далекие леса.

Потом был бой... И три солдата
навек остались на снегу.
Но перекрёсток Сталинграда
они не отдали врагу.

И вот теперь на перекрёстке,
на месте гибели солдат,
стоят каштаны и берёзки,
и ели стройные стоят.

Шумят нездешними листами,
дождём умытые с утра,
и обжигают нашу память
огнём солдатского костра.
1955
Пожаловаться
Дарья С
Растёт в Волгограде берёзка Ты тоже родился в России –краю полевом и лесном.У нас в каждой песне – берёзка,берёза под каждым окном. На каждой весенней полянеих белый живой хоровод.Но есть в Волгограде берёзка –увидишь, и сердце замрёт. Её привезли издалёкав края, где шумят ковыли.Как трудно она привыкалак огню волгоградской земли, как долго она тосковалао светлых лесах на Руси, -лежат под берёзкой ребята –об этом у них расспроси. Трава под берёзкой не смята –никто из земли не вставал.но как это нужно солдату,чтоб кто-то над ним горевал. И плакал – светло, как невеста,и помнил – навеки, как мать!Ты тоже родился солдатом –тебе ли того не понять. Ты тоже родился в России –берёзовом, милом краю.Теперь, где ни встретишь берёзу,ты вспомнишь берёзку мою, её молчаливые ветки,её терпеливую грусть.Растёт в Волгограде берёзка.Попробуй, её позабудь! 1966 
Пожаловаться
Дарья С
прошу прощения криво вставилось
Пожаловаться
Дарья С
Ты тоже родился в России-
В краю полевом и лесном.
У нас в каждой песне – береза,
Береза под каждым окном.
На каждой весенней полянке-
Их белый живой хоровод…
Но есть в Волгограде березка, -
Увидишь – и сердце замрет.
Ее привезли издалека
В края, где шумят ковыли.
Как трудно она привыкала 
К огню Волгоградской земли!
Как долго она тосковала
О светлых лесах на Руси…
Лежат под березкой ребята,
Ты лучше у них расспроси.
Трава под березкой не смята,
Никто из земли не вставал.
Но как это нужно солдату,
Чтоб кто-то над ним горевал.
И плакал светло, как невеста,
И помнил навеки, как мать.
Ты тоже родился солдатом,
Тебе ли того не понять!
Ты тоже родился в России,
В березовом милом краю…
Теперь, где ни встретишь березку,
Ты вспомнишь березку мою.
Ее молчаливые ветки,
Ее терпеливую грудь…
Растет в Волгограде березка,
Попробуй ее позабудь!
Пожаловаться
Анна Дубровина, 3 ребенка
Ни читать не могу, ни слушать, ни петь - плАчу.

Раньше ещё как-то пела, помоложе была. А теперь вот эта песня ещё и воспоминания о детстве, о том, как мы с мамой пели, усевшись на кровати: она в серединке, а мы с братом по бокам.....

И ещё голос Зыкиной.....
Пожаловаться
12
Поделиться темой:
Подпишитесь на нас